Не центр мира, но теперь я о нем знаю, как о месте, где сказочные персонажи обретают плоть и, абсолютно точно, кровь.

На одном из новостных израильских порталов я обнаружил сегодня удивительную историю: http://www.7kanal.com/news.php3?id=274487

Начало приведу, поскольку не могу удержаться: «В мошаве Ревая в долине Бейт-Шеан дикий зверь напал на 9-тилетнюю девочку и укусил ее руки, ухо и другие органы. Девочка была на пути к бабушке, проживающей в том же мошаве. На ее крики прибежал ее дядя, который тоже удостоился укуса в ногу. Состояние девочки – средней тяжести. Судя по травмам, на нее напал волк или шакал…»

Конечно, волк. Кому, как не нам, читателям, это знать.

Мне жаль девочку из мошава Ревая, и я желаю ей поскорей оправиться от ран и шока, но всем остальным девочкам долины Бейт-Шеан и ее окрестностей я бы дал совет: читайте первоисточник. У Перро волк не сразу покусился на «руки, ухо и другие органы» девочки, поскольку в корзинку были аккуратно уложены пирожки для бабушки.

Идешь к бабушке, даже если она проживает в том же мошаве – спроси маму, готов ли пирожок. Это пикантное изделие из текста с начинкой – всегда повод для начала беседы с волком и предмет для торга. 

Кстати, кто бы мне объяснил, что такое мошав и до каких размеров он может разрастаться? И сколько волков может быть в среднем мошаве на один квадратный километр?

«Красная шапочка» всегда вызывала во мне ощущение некоей недосказанности. Обратите внимание: бабушка, мама, дочь. Простые французские бабы на опушке леса. Ни отца, ни мужа, ни деда. Ни святого духа, от которого, как известно, тоже можно прекрасно зачать.

Три поколения женщин, окруженных беспардонными законами волчьей стаи. Тут уже с волками жить – по волчьи выть. В нашем сказочном случае, либо Красная Шапочка удочерена, либо банк донорской спермы дал одинокой матери счастье материнства. 

И, само собой, из всех характерных героев, считанные мужские персонажи: асексуальный волк – вор, людоед и мошенник, плюс мутная толпа дровосеков, забивших в финале грубое мужское животное топорами и расчленивших его пилами.

Прямо, не сказка, а феминистский манифест о зоологическом варварстве мужчин, злокозненных и поглощающих женщин, как Молох – младенцев.

Если в мошаве Ревая фрагментарно появился хотя бы дядя, прибежавший на крики укушенной девочки, то в сказке кричи-не кричи, только бабушку разбудишь.

Бабье царство.

И пусть дядя «удостоился укуса в ногу», пусть состояние девочки «средней тяжести», и есть надежда, что причиной всего был шакал, а не волк, – мне реальность ближе. Понятней во всем ее трагизме, в сермяжной правде и непростом укладе израильского быта.

А сказка – ложь.

-         Ускользающая реальность.

-         Тонкая грань между революцией и тотальным террором.

-         Почти незаметная граница между теоретическими умствованиями и кровавой реализацией теории на практике.

Это уже не первая ретроспективная выставка Уильяма Кентриджа в МоМА. Предыдущие – в 1999 и 2006 годах.
Да, едва не забыл отметить. Уильям Кентридж родился в 1955 году. Сверстник Тима Бартона. Оба пролили в своих работах немало крови. Бартон – красной, которая не водица. Кентридж – синей, льющейся потоками.
Много крови и воды. Жидкости, одним словом. Одной из четырех стихий, неотъемлемой составляющей жизни и смерти, личных и глобальных трагедий и катастроф.

Точное графическое настроение: усталым серым – лица и потерянные улицы, вкраплениями – красные дома и покидающие серый городской воздух красные птицы.

Красная вертикаль букв «Карл Маркс» на корешке книги, стоящей на верхней книжной полке, красный писающий (не путать с милым мальчиком в Брюсселе) алкаш в оконном проеме и родители. Офорт так и назван: «Родители, прохожий и Карл Маркс».

Почти все портреты – в ценимом мною еще со студенческой скамьи стиле немецкого экспрессионизма (Дикс, Грос); «Мокрые ботинки и батарея» – родственники «шузам» Филлипа Гастона; красные дома и разбегающиеся, дерущиеся, бредущие, застывшие человечки – реплика на плакатные «Окна РОСТА» агитационных времен Маяковского.

В этот мир входишь сразу, ближе к концу явственно ощущая, что красный – свежая кровь, накапавшая на листы с порезанного острой страницей пальца; с колотой ранки на твоем собственном указательном, полученной от ножа любого из мультяшных красных героев.

Эти сгустки крови так и остаются в зрительной памяти после того, как покидаешь графическую часть книги: пропитавшаяся красным, торжествующая первомайским парадом, кумачовая советская идея. Одноцветный алый колорит Соляриса, воплотившегося в кровавых беспробудных пьяниц, птиц. В кровавые остовы домов, в их жильцов – рабочего и колхозницу.

А остальное фоном – серое: серые лица, серые фигуры, серая грязь бескрайних российских пустырей и мутная хлябь российской истории.

«Атлас» – мягким грифелем прочерченный мостик от маркиза де Кюстина до Максима Кантора. Тональность Чаадаева, Фета, Цветаевой, Оруэлла, Бродского… Иными словами, на столетия растянувшаяся тема дураков и дорог, тирании, помешательства и пьянства.

И безликий монохром темы поголовного воровства: времени, судеб, жизни поколений.

Во второй части, уже на берегу, текстовое продолжение «Атласа». Семь писем. В трех из них – обращения к любимой, в четырех – к милому другу.

Первые три – со ссылкой на «знаменитые любовные письма гусарского полковника из города мертвых» (Некрополь – везде и во всем). Они перемежаются четырьмя обращениями к «милому другу», к абстрактному представителю цивилизованного Запада, от представителя Азеопы, то бишь автора, или его героя.

Семь писем. Такое впечатление, что написаны они у развилки трех дорог. Хотите: идеологические Запад и Восток, а прямо пойдешь – славянофильство. Или географические: Рай, Ад, Чистилище.

А то и перед колеями русской гоголевской тройки, уже на старте сказочно преобразившейся в лебедя, рака и щуку.

Возможность преображения, метаморфозы, метапсихоза. По какому пути идти, да и надо ли уже идти, коль так запоздали? Может ли русский человек, способен ли стать человеком цивилизации и Запада? Нужен ли он человеку Запада?

В русской сказке-мечте о преображении Илья Муромец, провалявшийся бездельником на печи 33 года, встает с нее богатырем, культуристом и сразу готовым на подвиги. Идея ничего не делая все получить сразу, одним прыжком с печки на пол, и есть идея пролетарской революции, греющая сердце русского человека столетиями.

Здесь мне кажется интересной некая схема, которая может послужить дополнением к «Атласу».

Мы знаем несколько вариантов служения идее. Один – странствующий Христос, изъясняющийся притчами, в окружении учеников и всегда в движении. Это западная формула распространения энергии вовне, с покорением все больших земель и народов, со странниками-миссионерами, которые несут Учение в самые разные страны.

Главная идея: привлечь как можно больше неофитов, что, в зависимости от прочтения, может звучать разнообразней: заработать как можно больше денег, добиться как можно большей власти, в быту – покорить как можно больше женщин, посетить максимально большое количество стран, и т.д. Идея активного покорения и влияния. Западный захватнический вариант на коллективном и частном уровнях.

Второй – сидящий в неподвижной позе Будда. Христос ходит, Будда сидит. Будда никому ничего не навязывает, но его активность – восточная формула распространения энергии вовнутрь.

Христос через десять остановок к Голгофе, в итоге, исчезает в воскресении; Будда, пройдя все восемь земных путей, выходит в Нирванну. Мораль Нагорной проповеди есть абсурдизм Дзенских коанов, но и в том, и в другом случае, это разного рода активности, с разными векторами, планомерно стремящимися к цели. Восточный захватнический вариант.

Есть и третий путь. Не стоя и не сидя, а лежа. Это Обломов (кстати, как и гусарский полковник, любитель эпистолярного жанра: вспомните письмо Обломова к Ольге Ильинской в 10 главе второй части романа И.А.Гончарова). Вера в варианте Ильи Муромца. Русская неистребимая убежденность в том, что слово сказанное и есть дело сделанное.

Я бы обозначил этот пасивный вариант просто: «Всего не упустишь». Если лежать под яблоней годами, открыв рот, то когда-нибудь яблоко в рот и упадет. Всех из упавших с дерева яблок не упустишь.

Есть к тому же гениальная возможность получить яблоком по голове, после чего в оную мгновенно придут формулы всех трех законов Ньютона и полная таблица Менделеева. Ничего для того предварительно не делая, не утруждая себя получением аттестата об окончании школы или университетского диплома.

Ни о чем не беспокоиться, ни за что не отвечать, ни к чему не стремиться: ну, не может же все-все пройти мимо. Авось, когда-нибудь, в красный день календаря повезет.

Возможно, в этом и состоит особый российский путь, который умом Западу не понять. По простой причине: разные поведенческие модели, установки, позиции.

Путь этот, объективно говоря, не для одной России характерен. Мексика, Латинские страны, Африканские и прочие банановые республики. Схожие родимые пятна при разных климате и топографии, что несколько ломает привычную теорию пассионарности.

Собственно, и Бог с ней. Мы ведь говорим о необычном «Атласе», где автор – шире и глубже написанного текста. Принятых теорий и проверенных практик. Известный синдром романтизма, когда автор равен роману, перейден Максимом Кантором в одном из первых абзацев: «Я часто жил на Западе и забывал пустыри своей родины, ее ватное небо, похожее на больничный халат. Всякий раз, глядя издалека, мне казалось, я вижу мираж, но едва я возвращался, миражем делался Запад. И совместить два эти пространства мне не удавалось никогда. Я понимал, что мое тело, мое сознание, то, что называется мною, должно стать таким местом, где два пространства соединятся».

Для этого надо быть вне географии и глубже текста. Или над текстом и эпохами. Я поверил Максиму Кантору: ему это удалось.

С них, руководителей государства станется.

В свое время Dan Quayle, 44 вице-президент США в администрации Буша-старшего, не мог грамотно написать слово картошка по-английски (potatoe), а 43 президент США Буш-младший так и не смог осилить произношения слова «ядерный» (nuclear, как "nucular").

Боже, как мы над ними смеялись. Вот же ж, беспокоили друг друга догадками, уродов выбираем!

Сегодняшний новостной заголовок номер один: Joe Biden’s F-Bomb.

Наш благообразный 47 вице-президент вчера заматерился на всю страну, отметив тем самым свое замечательное настроение по поводу подписания 23 марта президентом Бараком Обамой "Закона о доступном здравоохранении для Америки" (Affordable Health Care for America Act).

Вице-президент, воодушевленный победой демократов, стоял у микрофона перед журналистами, когда в зал вошел хозяин Белого дома. Байден пожал ему руку и, полагая, что находится достаточно далеко от микрофона, назвал голосование в Конгрессе "невье…нно большим делом" (big fucking deal).

Услышали все.

Как справедливо заметил один из блоггеров: "FDR had the New Deal. Truman had the Fair Deal. J-Biden’s gives us the Big F***ing Deal."

Интересно и то, что на последовавшей за всем этим пресс-конференции представитель Белого дома Роберт Гиббс отметил историческую значимость предстоящей реформы и добавил, что вице-президент "был прав".

То, за что любого телеведущего гнали бы в три шеи с «волчьим билетом» из индустрии СМИ, за что гостя любой телепрограммы оштрафовали бы и закрыли доступ к телеэфиру надолго, отцам Отечества сходит с рук.

По правилам FCC (Federal Communication Commission) в телеэфире ни материться, ни показывать обнаженную женскую грудь, – вторичный половой признак, не говоря уже о первичных, – нельзя. За это нарушителю грозят штраф, позор и остракизм. Казалось бы, это всем понятно. Хотя, верю, будь у Джо Байдена женская грудь, он бы нашел повод высунуть ее во весь телеэкран всей нации на радость.

Собственно, какая разница, произнесено в эфир F-word, или выставлена грудь напоказ. Ведь никакого наказания за это, можно быть уверенным, не последует, а сдерживающих факторов для первых лиц государства, очевидно, никаких. Они правы.

И здесь я сравню наших нынешних руководителей с простыми и без претензий руководителями одной уникальной страны, называвшейся СССР.

Сегодня Обаму и его администрацию упрекают в социалистической направленности мыслей и действий. Мне кажется, уместней сравнивать с тем, что называлось не социалистический, а советский.

Когда Хрущев колотил ботинком по кафедре в зале Ассамблеи ООН, поминая кузькину мать, у него не было никаких сдерживающих факторов. Он знал, что он прав. И у Брежнева Леонида Ильича, целовавшего Хоннекера взасос, была своя правда. Они чувствовали, что раз нечто переполняет душу, то как тут эмоциям не дать вылиться наружу. Воспитание, образование и общий мировозренческий кругозор позволяли.

Советский тип руководителя – это, прежде всего, уверенность в своей правоте (и своего дела) плюс политическая, социальная, ежедневная жизнь, подчиненная определенному плану.

Жили простыми формулами, типа "Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Так же просто и смотрели на мир, видя его в черно-белом свете.

А главное: слово сказанное уже и было дело сделанное, поскольку желаемое выдавалось за действительное легко. С шагом длиной в пятилетку.

Другого взгляда не было, поскольку быть не могло. Ведь и критиков быть не могло. Они сразу становились врагами, а врага, если он не сдается, надо уничтожать.

Или враг не сдается, или одно из двух.

Сегодня Соединенными Штатами руководят чиновники советского образца. За примерами далеко ходить не надо:

1. Канал Fox News критиковал администрацию Обамы – и в этом не сдавался. Боролись с ним не на жизнь, а на смерть. Пока даже конкуренты Fox, ребята-демократы из MSNBC, CNN, ABC не заявили: так мы до военного коммунизма доберемся. У администрации же была полная уверенность, что шельмовать и назначать из Белого дома изгоев по списку – это в порядке вещей, это сойдет с рук в стране, гордящейся поправками к своей Конституции.

2. В полной уверенности, что президент (в СССР – Генсек) – это такой удивительный шаман, который творит чудеса и ему подчиняются стихии, Обама едет в Данию выбивать для Чикаго права стать столицей Олимпийских Игр. На чем была основана такая уверенность? Да на том же, на чем и уверенность одного советского руководителя, когда он заявлял, что Коммунизм наступит в 1980 году. Здесь – вера в собственную исключительность, в мессианство, неподражаемость и магическую силу слова и безграничной власти.

3. Боевой генерал МакКристал имеет наглость заявить, что в Афганистан надо послать дополнительно от 60 до 80 тысяч военнослужащих. Главнокомандующий в шоке: по его плану, надо бы войска выводить из Ирака (строго до 2011 года) и из Афганистана. Месяцы ушли на то, чтобы план откорректировать, но по принципу «не вашим, не нашим»: пошлем 40 тысяч. При этом непременно закроем по плану же тюрьму Гуантанамо на Кубе, хотя из выпущенных оттуда террористов большинство возвращаются на свободе к кровавому террору против нас и наших союзников. Но план есть план.

4.Кстати, подписание реформы здравоохранения задержалось на восемь месяцев. По плану Обамы, еще до ухода Конгресса на каникулы, в июле, реформу должны были в обязательном порядке принять, учитывая подавляющее большинство демократов-законодателей. Обама продавливал реформу прошлым летом, угрожая ослушникам, что если они не подпишут, то потеряют все.

Понятный окрик: «Куда мы торопимся!», – был не услышан, как и недоверчивый ропот к советским пятилеткам, которые пролетали, вопреки астрономии и календарю, за четыре года. Лишь силой обстоятельств демократы вынуждены были уйти на летние каникулы без реформы, а уже ближе осенью – и без Теда Кеннеди, одного из главных реформистов-затейников, поставившего это делом своей жизни.

Можно еще приводить примеры (программы и планы по спасению банков, cash for clunkers, etc.) И вчерашний скандал с Байденом в том же русле. Советские чиновники, аппаратчики, номенклатура обращались всегда только на «ты», по рабоче-крестьянски, и разговорный их вокабуляр состоял из пяти-шести общеизвестных слов.

Послали куда подальше – это приказ. Прошлись по матушке – утверждена очередная резолюция.

И поведенческая, и идеологическая модели лидеров США до боли напоминают лидеров СССР. Несмотря на разницу в возрасте, образовании, воспитании, взглядов и политических установках.

Видимо, речь идет о нравстенности и морали, о манерах и качестве человеческого материала. То есть, несмотря на разницу в цвете кожи, бывший социальный работник Обама и представитель рабочего класса Байден – это чернь, представители определенного политического сословия. Игроки без класса и представлений о правилах, даже самых элементарных: поведения в обществе (а вспомним первую леди Мишель Обаму, похлопавшую по плечу английскую королеву).

Это все чернь не меньшая, чем руководители бывшего государства – в те годы Советского и Социалистического. И попробуй теперь сказать моим детям, ученикам четвертого и пятого классов, что слово F. произносить нельзя.

Засмеют. Нагло ответят: « А почему вице-президенту Байдену можно?»

И они будут правы.

Леонид Якобсон, бесспорно, легендарный хореограф, собственно, поколения Тюдора и Баланчина. Два года назад отмечался столетний юбилей Тюдора, и отдельные его постановки скучно было смотреть. Равно, как сегодня немалую часть постановок Баланчина, из добрых сотен и сотен, предъявленных им в свое время вместе (параллельно) с Тюдором искушенному зрителю на сцене NYBT.

Я смотрел «Родена» Якобсона, волновавшие еще советскую публику его хореографию к Вивальди и Равелю, и вспоминал, что более тридцати лет назад меня это также не больно тронуло. Просто-напросто, не мое.

Видимо, уже тогда я стремился к тому, что по приезде в США соединилось в моем представлении с разнообразной эстетикой modern dance. Работы ученика Якобсона, тогда еще неизвестного Бориса Эйфмана, увиденные мною впервые в том же, кажется, 1978-м, запомнились гораздо ярче и впечатлили. Возможно, потому что в одной из постановок звучала музыка Pink Floyd.

Представляете, услышать такое со сцены в суровые годы брежневской стагнации?

Однако, в этой заметке я не ставлю перед собой цель написать ревью о балете Якобсона и достоинствах/недостатках его труппы. Мастера нет в живых больше тридцати лет, его работу продолжают талантливые хореографы, и дай Бог им сил и таланта в их нелегком труде.

Здесь – о другом. После представления, мы поехали в манхэттенский ресторан «Русский самовар», известный любому приезжему из России и популярный среди местных и «русских», и американцев-аборигенов. В ресторане за одним столом оказались несколько спонсоров вечера и особо приближенных зрителей, импрессарио Виктор Рожкович, балетмейстер Юрий Петухов, принявший эстафету от Якобсона через плеяду балетмейстеров, работавший с якобсоновским наследием.

Зашел разговор, естественно, о балете. Я, человек в этом не профессиональный, с интересом прослушал, что да как в балетном мире. И вставил свои пять копеек, поделившись впечатлениями от Silent ballet в известной хореографии Emanuel Gat. В Нью-Йорке «немой балет» я посмотрел впервые летом прошлого года (Lincoln Center Festival), вынеся оттуда основное впечатление: музыка и есть время.

Возможно, не только в балете, но в этом виде искусства особенно. Отсутствие музыкального ритма, составляющих ритм пауз и впадающей в ритмическую колею мелодии приводит к такому странному ощущению: время либо остановилось, либо будет тянуться вечность.

Необычное возникало чувство прострации, вневременья, отсутствия границ (формы) при, казалось, произвольном движении-танце (содержании). И финал наступил непредсказуемо. Неожиданно. Для меня, зрителя, необъяснимо, ибо действие могло бы и продолжаться. Бесконечно.

Я не успел об этом так подробно рассказать в ресторане. Понимая, что нахожусь среди людей сведущих, никакого у меня удивления не вызвало, когда услышал, что идею балета без музыки разрабатывала еще Айседора Дункан.

Хотя, мне кажется, сей вид танца был характерен еще в те мифологические времена, когда в пещере, в отсутствии музыкальных инструменов и мелодии, мы хаотично двигались у костра: в единении тел и возникавших лишь пунктиром ритмизированных впечатлений о дружбе, о любви и коллективном братстве.

И вот, после к столу упомянутой Дункан, я услышал фразу, повергшую, как писали в романах времен Нестора Васильевича Кукольника, меня в смятение. Звучало это примерно так: «Айседора уже задумывала поставить «немой балет», но тут Сережа начал пить…»

Сережа, дамы и господа, это поэт Сергей Есенин, в ту пору супруг Айседоры. Вовсе не прапрапрадедушка заговорившему за столом в «Самоваре» о его пьянстве, и просто классик русской литературы.

Моя супруга тут же шепотом добавила: «А Сашку просто убили!» Понятно, у Черной речки. И Мишку убили четыре года спустя. И Маринка ровно через сто лет повесилась, а Володька десятилетием раньше так вообще застрелился.

Такое вот беспардонное амикошонство, видимо, характерное для определенного слоя вовлеченных в культурный поток деятелей. Знакомое мне еще по Москве, когда поэт-режиссер-композитор со всеми «на ты», пил с Володькой, читал стихи с Анрюшей, ездил в Коктебель с Васей. Короче, хрестоматийный случай хлестаковщины.

Но если один мой знакомый, проработав с Шемякиным, говорит: «Мишка», – то мне это хоть и не очень, но понятно. А тут: «Сережа начал пить…» Очевидным извинением подобного моветона могло бы служить представление о том, что для культурной элиты всякое культурное явление прошлого и настоящего является фактом собственной биографии. Если Петр Вайль назвал книжку своих любимых стихов «Стихи про меня», то можно пойти дальше, объявив любимых поэтов своими близкими друзьями или родственниками. Однако, вот так, в ресторане, с незнакомыми людьми, в час, когда «тостирующий» и «тостующий» уже несколько раз поменялись местами. Ради чего?

Вспомнился один удивительный случай, произошедший в 1998 году. Мы с приятелем были приглашены в один русский клуб в Бруклине. Нам предложили проводить литературные вечера по вторникам-средам. Менеджер, зная о моей непростой литературной судьбе, подготовился и не хотел упасть лицом в грязь.

Мы приехали днем познакомиться и сразу заговорили о деле. Я сообщил, что знаком со многими поэтами, художниками, музыкантами Нью-Йорка и мог бы составить план проведения вечеров с мини-выставками на ближайшие несколько месяцев.

И тут менеджер проявил инициативу. Он предупредил, что отлично знает не только городскую, но и мировую культуру и ее представителей. «Я могу пригласить выступить здесь кого угодно. Могу и Бродского пригласить», – гордо произнес менеджер бруклинского клуба.

Я подумал, что раз мы имеем дело с образованным человеком, то он знает, о чем говорит.

- Какого Бродского? – я просто поинтересовался. И представьте себе мое удивление, когда услышал в ответ: «Да поэта, Иосифа Бродского».

Это в 1998 году! Я прошептал своему приятелю, что надо валить отсюда, и как можно скорей, поскольку с инфернальным стороной любого бизнеса, каким бы развлекательным он ни был, лучше дела не иметь.

А Сережу Есенина жаль до слез. Так, говорят, и спился.

Вчера посмотрел в манхэттенском Tribecа Performing Art Сenter «Хореографические миниатюры» театра имени Леонида Якобсона. Маэстро ушел из жизни в 1975 году, в первый раз я смотрел выступление труппы в 1978 году в Ленинграде, затем проверил свои впечатления лет пять спустя. И не пошел бы 20 марта в театр в Трайбеке, если бы меня не пригласил мой друг и приятель Джозеф Клейнерман, один из главных спонсоров этого события.

Леонид Якобсон, бесспорно, легендарный хореограф, собственно, поколения Тюдора и Баланчина. Два года назад отмечался столетний юбилей Тюдора, и отдельные его постановки скучно было смотреть. Равно, как сегодня немалую часть постановок Баланчина, из добрых сотен и сотен, предъявленных им в свое время вместе (параллельно) с Тюдором искушенному зрителю на сцене NYBT.

Я смотрел «Родена» Якобсона, волновавшие еще советскую публику его хореографию к Вивальди и Равелю, и вспоминал, что более тридцати лет назад меня это также не больно тронуло. Просто-напросто, не мое.

Видимо, уже тогда я стремился к тому, что по приезде в США соединилось в моем представлении с разнообразной эстетикой modern dance. Работы ученика Якобсона, тогда еще неизвестного Бориса Эйфмана, увиденные мною впервые в том же, кажется, 1978-м, запомнились гораздо ярче и впечатлили. Возможно, потому что в одной из постановок звучала музыка Pink Floyd.

Представляете, услышать такое со сцены в суровые годы брежневской стагнации?

Однако, в этой заметке я не ставлю перед собой цель написать ревью о балете Якобсона и достоинствах/недостатках его труппы. Мастера нет в живых больше тридцати лет, его работу продолжают талантливые хореографы, и дай Бог им сил и таланта в их нелегком труде.

Здесь – о другом. После представления, мы поехали в манхэттенский ресторан «Русский самовар», известный любому приезжему из России и популярный среди местных и «русских», и американцев-аборигенов. В ресторане за одним столом оказались несколько спонсоров вечера и особо приближенных зрителей, импрессарио Виктор Рожкович, балетмейстер Юрий Петухов, принявший эстафету от Якобсона через плеяду балетмейстеров, работавший с якобсоновским наследием.

Зашел разговор, естественно, о балете. Я, человек в этом не профессиональный, с интересом прослушал, что да как в балетном мире. И вставил свои пять копеек, поделившись впечатлениями от Silent ballet в известной хореографии Emanuel Gat. В Нью-Йорке «немой балет» я посмотрел впервые летом прошлого года (Lincoln Center Festival), вынеся оттуда основное впечатление: музыка и есть время.

Возможно, не только в балете, но в этом виде искусства особенно. Отсутствие музыкального ритма, составляющих ритм пауз и впадающей в ритмическую колею мелодии приводит к такому странному ощущению: время либо остановилось, либо будет тянуться вечность.

Необычное возникало чувство прострации, вневременья, отсутствия границ (формы) при, казалось, произвольном движении-танце (содержании). И финал наступил непредсказуемо. Неожиданно. Для меня, зрителя, необъяснимо, ибо действие могло бы и продолжаться. Бесконечно.

Я не успел об этом так подробно рассказать в ресторане. Понимая, что нахожусь среди людей сведущих, никакого у меня удивления не вызвало, когда услышал, что идею балета без музыки разрабатывала еще Айседора Дункан.

Хотя, мне кажется, сей вид танца был характерен еще в те мифологические времена, когда в пещере, в отсутствии музыкальных инструменов и мелодии, мы хаотично двигались у костра: в единении тел и возникавших лишь пунктиром ритмизированных впечатлений о дружбе, о любви и коллективном братстве.

И вот, после к столу упомянутой Дункан, я услышал фразу, повергшую, как писали в романах времен Нестора Васильевича Кукольника, меня в смятение. Звучало это примерно так: «Айседора уже задумывала поставить «немой балет», но тут Сережа начал пить…»

Сережа, дамы и господа, это поэт Сергей Есенин, в ту пору супруг Айседоры. Вовсе не прапрапрадедушка заговорившему за столом в «Самоваре» о его пьянстве, и просто классик русской литературы.

Моя супруга тут же шепотом добавила: «А Сашку просто убили!» Понятно, у Черной речки. И Мишку убили четыре года спустя. И Маринка ровно через сто лет повесилась, а Володька десятилетием раньше так вообще застрелился.

Такое вот беспардонное амикошонство, видимо, характерное для определенного слоя вовлеченных в культурный поток деятелей. Знакомое мне еще по Москве, когда поэт-режиссер-композитор со всеми «на ты», пил с Володькой, читал стихи с Анрюшей, ездил в Коктебель с Васей. Короче, хрестоматийный случай хлестаковщины.

Но если один мой знакомый, проработав с Шемякиным, говорит: «Мишка», – то мне это хоть и не очень, но понятно. А тут: «Сережа начал пить…» Очевидным извинением подобного моветона могло бы служить представление о том, что для культурной элиты всякое культурное явление прошлого и настоящего является фактом собственной биографии. Если Петр Вайль назвал книжку своих любимых стихов «Стихи про меня», то можно пойти дальше, объявив любимых поэтов своими близкими друзьями или родственниками. Однако, вот так, в ресторане, с незнакомыми людьми, в час, когда «тостирующий» и «тостующий» уже несколько раз поменялись местами. Ради чего?

Вспомнился один удивительный случай, произошедший в 1998 году. Мы с приятелем были приглашены в один русский клуб в Бруклине. Нам предложили проводить литературные вечера по вторникам-средам. Менеджер, зная о моей непростой литературной судьбе, подготовился и не хотел упасть лицом в грязь.

Мы приехали днем познакомиться и сразу заговорили о деле. Я сообщил, что знаком со многими поэтами, художниками, музыкантами Нью-Йорка и мог бы составить план проведения вечеров с мини-выставками на ближайшие несколько месяцев.

И тут менеджер проявил инициативу. Он предупредил, что отлично знает не только городскую, но и мировую культуру и ее представителей. «Я могу пригласить выступить здесь кого угодно. Могу и Бродского пригласить», – гордо произнес менеджер бруклинского клуба.

Я подумал, что раз мы имеем дело с образованным человеком, то он знает, о чем говорит.

- Какого Бродского? – я просто поинтересовался. И представьте себе мое удивление, когда услышал в ответ: «Да поэта, Иосифа Бродского».

Это в 1998 году! Я прошептал своему приятелю, что надо валить отсюда, и как можно скорей, поскольку с инфернальным стороной любого бизнеса, каким бы развлекательным он ни был, лучше дела не иметь.  

А Сережу Есенина жаль до слез. Так, говорят, и спился.

Сегодня увидел у супермаркета A&P грузовик с бортовой надписью D’Artagnan

166 Years After